Юность… откровения Додика Гимпелевича

Юность

Июнь 1971 года. Славный Бобруйск, самый вольный город в Белоруссии, как Одесса на Украине. Я сдал последний выпускной экзамен за десятый класс по английскому, в восемнадцатой средней общеобразовательной школе имени Ф.М.Достоевского, чуть не написал Ф.Э.Дзержинского. Всё …свобода! Теперь больше не нужно вставать утром, бежать в школу с папкой, что-то учить. Это уже пройденный этап, и начинается новая жизнь. Теперь, передо мной стоят уже совсем другие цели и задачи, а именно как было написано на обложке справочника поступающим в вузы БССР «Куды пайсцi вучыцца?», что в переводе на русский значит «Куда пойти учиться?». Похоже, что сюжет фильма «Курьер», был списан именно с меня. Мой тренер, Григорий Шустерман, рекомендовал мне Минский «Нархоз», или народно-хозяйственный институт. Там всегда был дефицит мальчиков и спортсменов. Тренер пытался из меня что-то вылепить, и вроде даже получалось, помню в мае 1972 года в газете «Физкультурник Белоруссии» появилась заметка «Есть смена!», и дальше по тексту …чемпионом Белоруссии по вольной борьбе, в весовой категории до 48 килограммов, стал, красовалась моя фамилия, 2-е место занял Медин, 3-е место, Шандалов. Но, мой папенька Виктор Исаако…, короче Иванович — участник сопротивления Миротворческим силам, Третьего Рейха, которые были дислоцированы на территории СССР, в период с 1941 по 1944 годы. Сейчас его конечно надо судить, как военного преступника. Вон в Прибалтике этих горе героев-орденоносцев таскают по судам, а батька-Лукашенко их покрывает, да ещё и платит им пенсии. Даже как-то и непривычно, но старики в Беларуси не роются по помойкам, как в свободной России. Но, похоже, что Лукашенко просто боится критики со стороны руководителей цивилизованных стран. Ну, а тогда в 71 году, мой «Vater» был уже на заслуженном отдыхе, и имел своё, особое мнение о моём будущем. После той «неизвестной», большинству американцев войны он служил в ВВС СССР, и считал, что мне подойдёт КВВПАУ, Курганское высшее военно-политическое авиационное училище, Должность замполита не пыльная, сказал он, ни за что конкретно не отвечаешь. Провел политзанятия, потрепался про правильную политику партии на современном этапе, прочёл лекцию о международном положении, побеседовал с солдатиками и всё. Но у меня был уже свой, пусть небольшой, но жизненный опыт. Я помотался с родителями по военным городкам, знал, что это, и большого желания продолжить семейную традицию, у меня, честно говоря, …не было. Но чтобы не огорчать отца, я смотался в город Курган (обл.), как значилось на географических картах страны. Тогда был ещё Курган в Казахстане, успешно провалил первый экзамен и с чувством хорошо исполненного долга, вернулся домой. Передо мной замаячила перспектива попасть в объятия непобедимой и легендарной, в боях познавшей радость побед, для выполнения своего гражданского долга. Но, временной вакуум необходимо было чем-то заполнить. Да и денежки были нужны, а шестьдесят рублей тогда на дороге не валялись, как сейчас, за них нужно было пахать целый месяц. И я начал добросовестно трудиться на мясокомбинате рабочим по сбивке ящиков для кур. Работа на улице, на свежем воздухе под навесом, по-местному «на базу». Зимой, правда было холодновато, и ездить нужно было через весь город. Хотел поработать «провайдером» на овощной базе, но свободной должности не оказалось. Поэтому перебрался поближе к дому, слесарем-ремонтником второго механического цеха производственно-деревообрабатывающего объединения, или как его называли по-старому ФанДОК. Начальником нашего цеха был Лазарь Зельцер, он всегда ходил в чёрном костюме, белой рубашке с галстуком, и с вечной сигаретой, которая тлела у него между пальцев. Так пролетело лето и осень. В обычные дни, — работа и тренировки. Вечером, в субботу и в воскресенье танцы в летнем парке кинотеатра «Мир», или в «Доме культуры жилищно-строительного комбината», который находился в старинном здании с остроконечной готической крышей, справа от стадиона «Спартак». Говорили, что до революции это был польский костёл. Перед входом в здание стояла монументальная скульптура — рабочий в строительной спецовке и в каске, с отбойным молотком не плече, с головы до ног покрытый серебрянкой. Да, чуть не забыл, военкомат, через ДОСААФ Добровольное общество содействия Армии, Авиации и Флоту, принудительно-добровольно, давало военные специальности, как-то — вождение танка, прыжки с парашютом и курсы телеграфистов, которые я с отличием окончил. На дворе стоял сентябрь «бабье лето», тихая безветренная и теплая погода. В воздухе плавали паутинки. Мой приятель Николай Дашковский предложил на недельку съездить в деревню, к его матери, помочь ей напилить и наколоть дров на зиму, а за одно, отдохнуть от городской суеты и автомобильной гари. Свежий воздух, физическая нагрузка, парное молоко, что может быть лучше. Вечером в клубе танцы. Я согласился и мы поехали. Его матушка жила одна, в хозяйстве корова, петух десяток кур, кот и собака. Деревню окружали торфяные болота и смешанный лес. В лесу полно грибов и ягод, — черника, брусника, голубика. Местные жители собирали только белые, подосиновики, подберезовики, да лисички. А остальные грибы они почему-то называли поганками. Мы с удовольствием пилили и кололи горбыли. Эта работа была даже в охотку. Дрова, складывали у стены дома. Поленница росла на глазах и приятно щекотала самолюбие. Хозяйка кормила нас, как сейчас говорят натуральными продуктами. Ходили мы и в лес, за грибами. В лесу было место, которое называли посадки, это посаженные на большой площади ёлочки, их высаживали ровными рядами. Некоторые елочки засыхали и погибали, получались небольшие проплешины, где росли лисички. Собирать их было легко, они устилали всю поляну. Лисички редко бывают червивыми, а их оранжевая окраска среди опавшей хвои видна издали. За два часа мы собрали две огромные плетёные корзинки. Принесли воды из колодца, высыпали грибы в два тазика. Чистить их тоже не сложно, обрезаешь только корешки. Во дворе на солнышке, промыли колодезной водой. Хозяйка сложила наш улов в огромную и глубокую чугунную сковороду с ручкой. Посолила, плеснула подсолнечного масла, покрошила репчатый лук. Сверху, это произведение искусства она обильно полила домашней сметаной и поставила в побеленную русскую печь, потушить. Обеденный стол стоял здесь же на кухне, у окна. На подоконнике остывали две трехлитровые стеклянные банки с парным молоком. Во дворе надрывался петух. Стол был сбит из трех широких оструганных досок, хозяйка скоблила его ножом и мыла водой. Доски горели янтарно-желтым цветом, и приятно пахли свежей смоляной сосной. Скатерти не было. На столе стояли глиняные тёмно коричневые кустарные тарелки с пупырчатыми огурчиками. Горкой возвышались помидоры, от них шел своеобразный вяжущий запах, израильские помидоры почему-то так не пахнут. На столе лежал лук, стебли были ровные мясистые, темно-зеленого цвета. На блюде, нарезан большими ломтями свежий горячий хлеб. В глиняных, почерневших от времени кувшинах, жирное с бежевым оттенком молоко. В широкой миске сметана, из которой торчала деревянная ложка. Рядом чашка с коровьим маслом, ярко оранжевого цвета с красноватым отливом, напоминающим червонное золото. Свежие сырые яйца. Три глиняные миски, вилки, крупная соль в бумажной пачке. У каждой миски по граненому стограммовому стаканчику. На краю стола эмалированные зеленые солдатские кружки и двухлитровая бутыль самогона, закупоренная пробкой из газеты. Хозяйка, ухватом из печи достала закопчённый чугунок с вареной картошкой, слила из него воду в кадку и поставила на стол. Из чугунка шел вкусный пар, картошка была белая рассыпчатая и ароматная. Затем из печки она извлекла главное блюдо, сковороду с жареными лисичками. Запах тушеных, утомившихся в печи грибов перебивал все запахи. Она поставила сковороду в центр стола на деревянную подставку. Сметана на грибах запеклась в золотистую корочку, как у топленого молока, или ряженки. В деревнях в печь ставили кислое молоко, оно томилось там, и его еще называли, варенец. От этого грибного духа свело живот, и мы глотали слюну. Хозяйка налила нам по стопочке чистой, словно вдовья слеза хлебной самогонки, мы выпили за её здоровье и принялись за трапезу. Больше, за всю свою жизнь я нигде не едал таких грибочков. После обеда, мы с Николаем забрались на сеновал, от обильного обеда и запаха сена нас разморило и мы вздремнули. Проснулись, когда солнце уже клонилось к закату. Разделись по пояс и сполоснулись дождевой водой прямо из бочки. Купание приятно взбодрило. Николай предложил сходить в клуб на танцы. Я одел белую с длинным рукавом водолазку. Тогда это был писк моды. Водолазки были только одного, белого цвета, без рисунков с коротким, или длинным рукавом. Вот такое сокровище я одел и мы отправились. Дашковский познакомил меня с местными ребятами. Молодежь тогда старалась удрать из деревни. Тяжелая работа, зарплата слёзы, а главное отсутствие цивилизации делали свое дело. В клубе мне приглянулась одна девушка. Звали её Галина. У неё были темные каштановые волосы, черные озорные глаза. Плотная, сбитая, уже оформившаяся фигура. После танцев я проводил её домой, на другой конец деревни, конечно, потискал, как и полагалось. Центральная улица деревни была вся в рытвинах и канавах с водой, а когда проходило стадо коров, то они еще минировали дорогу своими лепешками. Фонарей на всю улицу раз, два и обчелся, да и те не горели, а когда возвращался, то в темноте ещё и вляпался в навозную кучу. Так прошло три дня. Мы занимались заготовкой дров, ходили за грибами, за ягодами, вечером танцы. На четвертый день, за соседским забором мелькнула молоденькая, симпатичная натуральная блондинка. Я поинтересовался кто это, приятель сказал, это Светка, она учится в Минске в медицинском училище, а сейчас приехала на каникулы к старикам. Он позвал её, и мы познакомились. У неё была тонкая талия, стройные ножки и приятный голос. Мне она очень понравилась. С ней мы почти до утра засиживались на лавочке. Теперь не нужно было тащиться через всю деревню в клуб. Дашковский посмеялся, — смотри, Галя тебе не простит такую измену. В деревнях были свои неписаные законы, подержался за ручку — женись. Вечером мы сидели со Светланой, как обычно на лавочке, вдали раздался приглушенный звук, похожий на топот конских копыт. Это, наверно Галя, сказала Светлана. Я на миг представил себе эту картину и рассмеялся. Меня всегда удивляло, как это деревенские жители, увидев едва заметную точку на горизонте, говорили, вон дед Степан пошел, или тётка Надя идёт. А тут по лошадиному топоту узнала Галю. Светлана стала нервничать, затем встала и сказала, я пойду и тебе советую. Она ушла. Было ещё рано, а я решил посидеть и подышать воздухом перед сном. К лавочке, на которой я сидел, быстрым кавалерийским галопом, подлетели три запыхавшиеся от бега, местные тётки. Почему тётки? Да потому, что мне было семнадцать, а им где-то уже по двадцать пять лет. От быстрого бега они тяжело дышали, как загнанные лошади. Обступили меня. Это были крепкие местные доярки. Та, что стояла передо мной, срывающимся голосом, спросила, — ну ты, щенок, ты что там про нас говорил? Я немного растерялся, от такого обращения. Но потом догадался, что это, похоже на проделки Галины. Она, видимо решила таким способом отомстить, и натравила на меня этих барышень. Мне стало смешно, но хотя с какой стати я должен оправдываться перед этими колхозницами. Не обращая внимания на грубость, я сказал — послушайте, дамы, а собственно, что я мог про вас сказать, если вижу вас первый раз в жизни? Они тупо переглянулись и стояли в нерешительности, как козы, переваривая смысл моих слов. От колодца послышался Галин голос, — говорил, говорил, я слышала. Ах, ты мелочь пузатая, взорвался я. Дамам стало обидно, что они зря бежали, а тут я им дал новый повод для разбирательства. Повтори, что ты сказал, начали они наседать снова. Мне всё это начинало уже надоедать. Послушайте, сударыни, вежливо сказал я, топайте отсюда, а то я вам всем по очереди нахлопаю по попке. И, в намерении своих слов, я поднялся с лавочки. С двух сторон меня схватили за руки. Попытка вырваться из этих слесарных тисков, не увенчалась успехом. Вдруг, та, что стояла передо мной — резко, как кошка лапой провела мне когтями по лицу, а вторая, развернулась и треснула мне ладошкой в нос. Ручка у неё была мозолистая, твердая, как доска и пахла навозом. Из глаз у меня посыпались искры, и брызнули слёзы. Тут, я уже разозлился не на шутку. Ну, не драться же с ними? Они посчитали, что с меня достаточно и бросились врассыпную. Глаза мне что-то заливало, я успел, правда, одной из них отвесить ногой «пендаль» по тому месту, на котором обычно сидят. Топот стих. На крючке у колодца, висело ведро, а в нем оставалось немного воды. Я решил протереть лицо. От воды, кожа на лице пощипывала, как от ожога, я подошел к ближайшему фонарю и на свету увидел, что водолазка на груди была темной от крови. На щеках висели свернутые в колечки кусочки кожи, по-научному эпидермис. Подраться с ребятами, это куда ни шло, но получить от «слабого пола», да практически ни за что, это знаете ли… совсем неприятно. Когда я забирался по лестнице на сеновал, Николай посветил мне фонариком, чтоб я не свалился, увидел кровь, вскочил и начал одеваться. Кто это, пошли разбираться. Я ему всё рассказал, он посмеялся, это тебе брат не в городе. Неделю я не выходил на улицу, зализывал раны.

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *